У них неслыханные гонорары, продолжал он, сгущая дымовую завесу шутливыми замечаниями. - Это единственная страна в мире, где писателям иногда переплачивают. - Он сделал попытку рассмеяться. - А не мешало бы, чтобы мне где-нибудь переплатили как возмещение за все эти бесчисленные заказы по две гинеи за тысячу слов. - Он крепче сжал ее в объятиях, наклонился поцеловать ее. Но Марджори отвернулась. - Марджори, - умолял он, - не плачь. Не надо. - Он чувствовал себя виноватым и несчастным. Но, Господи, почему она не оставляет его в покое?

- Я не плачу, - ответила она. Щека, к которой он прикоснулся губами, была влажная и холодная.

- Марджори, если ты не хочешь, я не пойду.

- Я хочу, чтобы ты пошел, - ответила она, все еще не глядя на него.

- Ты не хочешь. Я останусь.

- Нет, не оставайся. - Марджори посмотрела на него и заставила себя улыбнуться. - Это просто глупо с моей стороны. Было бы нелепо не повидаться с отцом и с этим американцем.

В ее устах его собственные доводы казались ему бессмысленными и неправдоподобными. Он содрогнулся от отвращения.

- Подождут, - ответил он, и в его голосе прозвучала злоба. Он злился на самого себя за ложь (почему он не сказал ей всю правду, не скрывая, не прикрашивая? Она ведь все равно знала), и он злился на нее за то, что она напоминала ему о лжи. Ему хотелось, чтобы ложь была забыта, чтобы было так, словно он и не произносил ее никогда.

- Нет, нет, я требую. Это было глупо с моей стороны. Прости меня.

Теперь он сопротивлялся, отказывался уходить, просил разрешения остаться. Теперь, когда опасность миновала, он мог позволить себе поломаться. Потому что Марджори - это было ясно - твердо решила, что он должен идти. Ему представлялась возможность проявить благородство и принести жертву по дешевке, даже задарма. Какая гнусная комедия! Но он играл ее. В конце концов он согласился уйти, как будто этим он делал ей одолжение.