"Но если б _у нее_ самой была порядочность и чувство долга, - думал он, - она не стала бы требовать их от меня".

Но она ждала ребенка.

"Неужели она не могла сделать так, чтобы его не было?"

Он ненавидел ребенка. Из-за этого ребенка он чувствовал себя еще более ответственным перед его матерью, еще более виноватым, когда причинял ей страдания. Он смотрел, как она вытирает мокрое от слез лицо. Беременность обезобразила и состарила ее. На что она вообще рассчитывала? Но нет, нет, нет! Уолтер закрыл глаза и сделал чуть заметное судорожное движение головой. Эту подлую мысль нужно раздавить, уничтожить.

"Как могут такие мысли приходить мне в голову?" - спросил он себя.

- Не уходи, - повторила она. Ее утонченный выговор, манера растягивать слова, высокий голос действовали ему на нервы. - Прошу тебя, не уходи, Уолтер!

В ее голосе слышалось рыдание. Снова шантаж. Господи, как мог он дойти до такой низости? И все-таки, несмотря на стыд, а может быть, даже благодаря ему, постыдное чувство все усиливалось. Отвращение к ней усиливалось, потому что он стыдился его; болезненное ощущение стыда и ненависти к самому себе, которое Марджори вызывала в нем, порождало в свою очередь отвращение. Негодование порождало стыд, а стыд в свою очередь усиливал негодование.

"О, почему она не может оставить меня в покое?" Он страстно, напряженно желал этого, тем более страстно, что сам он подавлял в себе это желание. (Ибо он не смел его проявить; он жалел ее, он хорошо относился к ней, несмотря ни на что; он неспособен был на откровенную, неприкрытую жестокость - он был жесток только от слабости, против своей собственной воли.)

"Почему она не оставит меня в покое?" Он любил бы ее гораздо больше, если бы она оставила его в покое; и она сама была бы гораздо счастливей. Во много раз счастливей. Ей же было бы лучше... Тут ему вдруг стало ясно, что он лицемерит. "И все-таки, какого дьявола она не дает мне делать то, чего я хочу?"